Индивидуальное и социальное в массово-информационных процессах

В теории журналистики есть проблема, которая решается чрезвычайно сложно — сочетание индивидуальности понимание и массовости реагирования. Каждый раз в попытках ее решения приходится оставлять удобные гомогенные условия дослиження и прибегать к философии, лингвистики, психологии, социологии. Однако все гетерогенно организованы поиски и исследования не могут вывести нас за пределы вербального мира — мира слов, в которых воплощены мысли. Следовательно, именно отсюда, от особенностей понимания слова индивидом, социальной группой и обществом, и следует начинать поиск ответа на вопрос, как совместить индивидуальное и социальное в мире массовой информации.

В. Гумбольдт, основатель лингвистического учения, из которого выросло практически все современное языкознание, указывал на двойной — индивидуальный и одновременно социальный, массовый — характер понимания: "Языковая деятельность даже в своих простейших проявлениях есть соединение индивидуальных восприятий с общей природой человека" [ 6, 77-78]. Здесь заложено направление пути от индивидуальной к массовому сознанию, который является отражением именно общей природы и общественного бытия, вне которого человека не существует.

Этим путем пошла большое количество ученых (см., например: Б. Рассел [8,39]), но почти никто из них не дошел даже до попыток целенаправленного, сосредоточенного анализа массового понимания.

Бертран Рассел, отец современной западной теории познания, именем которого уже полвека клянутся философы, социальные психологи и математики многих современных научных школ, — подтвердил и развил мысль Аристотеля относительно того, что выражение человека относительно чего является его индивидуальной интерпретацией: "Индивидуальное восприятие является основой всего нашего познания [23,42]. Он принял к рассмотрению ситуацию, когда интерпретируя более одного: "... Когда есть две интерпретации, ... выбора одной из них является делом вкуса и зручсносты: не бывает так, чтобы одна интерпретация была" правильной ", а другая" неправильной "[23,273] . Тем самым интерпретация была отодвинута за границу "Я", до предела "Я — Ты". Достичь ее в пространство "Я — Все", в бесконечность массовой интерпретации, не смог даже Рассел. Несмотря на все научные достижения у него была одна существенная, с нашей точки зрения, недостаток: он остался равнодушным к журналистике. Заклятие, не пускает в эту сферу классиков мировой науки, не было снято и на этот раз. Этот автор обратил от наших границ не в сторону искусства, как Г. -Г. Гадамер, а в сторону математики — науки, которой масштабы масс-медиа совершенно неинтересны.

Если прибегнуть при решении проблемы соотношения индивидуального и массового понимания, к математического инструментария, то для определения реального пространства интерпретации одной газетной публикации следует предложить формулу:

X = N x Y,

где неопределенная величина Х означает незчислиму количество действительных читателей данной публикации,

N отражает неведомое и к тому же переменную количество интерпретаций каждого из читателей;

Y — число действительных интерпретаций, совершенных каждым из читателей, вследствие его колебаний или большей чем 1 количества собственных целей.

Таким образом, мы исходим из предположения, что интерпретации подвергнуто всю публикацию целиком, а это идеализирует процесс. Если же попытаться избавиться от этого порока, надо добавить к формуле еще и "К" — коэффициент взятой к интерпретации (т.е. к пониманию) каждым отдельным человеком доли информации, которая содержалась в каждом сообщении, и "у", что является коэффициентом привлечения к процессу интерпретационных факторов, которые изначально в сообщении не содержались: знаний интерпретатора, его аксиологических учреждений, влияния чувств и т.д.

Итак, в очень приблизительном значении вывода интерпретации, с помощью журналистики, с уровня индивидуального на уровень массовый, будет выглядеть так:

X = K (N х Y) в Эта формула наглядно показывает, что неопределенность, непредсказуемость являются неотъемлемыми чертами интерпретации в сфере массового сознания, но она совсем не доказывает, что понимание информации одним лицом является делом более простой, линейной и примитивной.

Джордж Г. Мид, бихевиористы, который опроверг заснвника бихевиоризма Джона Уотсона и проложил путь интеракционизма Т. Шибутани — остановился на грани групповой интерпретации, не перейдя в массовые масштабы. Его "Я индивидуальное" и "я социальное" не совпадают, но являются неотделимыми. Индивидуальное "Я" является сознательным своего социального "я", они находятся в гармонии и в конфликте [24,158]. Он только смог указать, что существуют большие за групповые масштабы интерпретации: "Человеческий индивидуум, который надиленений самость, есть всегда членом большей социальной сообщества, широкой социальной группы, чем та, в которой он непосредственно и прямо проявляет себя ..." [24, 247] . Однако предметом данного исследования является индивид и группа. Всего один раз он вскользь упоминает, что в мире существует журналистика — масс-медиа, информационные посредники, действующие в масштабах всего человечества. "Огромная важность посредников общения (наподобие тех, которые относятся к сфере журналистики) представляется сразу, поскольку они доносят до сивдомостs масс ситуации, благодаря которым человек (и человечество — В.В.) может достигать в наставления в опыт других личностей" [24 , 233], — но от этой мысли Дж. Т. Мид сразу возвращает к драмы и романа. Он имел тот же недостаток, он был не журналист и поэтому не увидел принципиальной разницы между одной и второй ветвями литературы.

Джон Дьюи и Тамотсу Шибутани, как интеракционисты, дальше других продвинулись в понимании соотношения индивидуального и социального в сфере массового сознания. Дж. Дьюи пополяризував мнение, что общество и является коммуникация. Ее развил Т. Шибутани [26, 144], автор "Я-концепции".

"Мы-концепции" этими американскими социальными психологами не был создан, а тем более "Все-концепции" — западный индивидуализм и, шире, философия рационализма, в которую встроен этот индивидуализм, не дают возможности преодолеть свое собственное Dasain как такое, что единственное имеет значение. Однако путь к ней, кажется, уже указано — хотя его проложена именно через территорию индивидуализма.

По Шибутани, люди определяют себя, видчужуючись от других [26, 190], и в этом смысле пресса является идеальным "отчуждателем". Его интеракционистський подход характеризуется уверенностью, что человеческое согласие и социальный порядок является продуктом коммуникации. Направление, которого приобрела поведение человека, рассматривается как результат взаимных уступок людей, зависящих друг от друга и приспосабливаются друг друга [26, 27, 30, 174).

Как видим, научная мысль последних десятилетий увязла в спорах по проблемам индивидуального уровня понимания. За ними забылось знания, завещанное Гумбольдтом, который одновременно и не отвергал приоритета индивидуального понимания - и прямо указывал на необходимость рассматривать их только в общечеловеческом пространстве: "Понимание, однако, не могло бы опираться на внутреннюю самостоятельную деятельность, ... если бы за отличиями отдельных людей не стояла бы, только расщепляясь на отдельные индивидуальности, единство человеческой природы "[6, 78].

Гумбольдт противопоставлял не только индивидуальное социальном, но и социальное индивидуальном, одновременно подчеркивая их неразрывность. В работе об индивидуальном и массовое в языке он сделал такую запись: "Нация, которая говорит на одном языке, включает в себя все нюансы человеческой самобытности. Даже люди одного умственного направления, которые занимаются одинаковым делом, различаются в своем понимании дела и в том, как они переживают на себе ее влияние. Вещание всегда исходит от индивида (но речь, добавим, — от общества — В. В.) ... Несмотря на это, речь устраивает каждого "[6, 165].

А. В. Гулига, известный исследователь философско-лингвистического наследия В. фон Гумбольдта, подчеркивает как одну из главных такое мнение в теоретическом наследии классика: "Народ — такой же организм, как человеческий индивид". Она проходит красной нитью сквозь все творчество великого немца: зародилась в эстетических трудах, затем наполняет его работы по философии истории [5, 20].

Согласимся с тем, что это — гениальный намек, который сейчас выглядит весьма условного и потому не очень точного.

Его понял А. Потебня, который провозгласил: "Противоречия речи и понимания решается, за Гумбольдтом, единством человеческой природы. (Оно не был бы решен). если бы различие отдельных лиц не была лишь проявлением единства человеческой природы. Тем же объясняется и противоречие субъекта и объекта, свободы и необходимости "[15, 37].

Антиномия Потебни выясняет его позицию: "Речь столько же созидания лица, сколько и народа" [15, 44].

Таким образом, массовое понимание слова является условием понимания вообще, его формой, пространством. Масса, стремящегося понимание, распадается на количество индивидов, а затем объединяется в группы на аксиологических основаниях.

Есть исторический и является сравнительный методы, пути исследования; они же являются основополагающие истины науки. Но исторический — частный случай сравнительного, в котором действие происходит во времени, а не в пространстве. Так что фактически остается единственный метод — сравнительный. Следовательно, познание — действительно сравнения. Об этом писал А. Лосев в знаменитой "Философии имени" [12, 36 и далее].

Но народ — это прежде всего люди, а значит речь — это прежде вещания. В Потебни речь вообще соответствует среднему уровню понимания в народе [15, 47]. На него и ориентируются СМИ.

Известный во всем мире русский философ и лингвист М. Бахтин пишет о исследование понимания слова в этих двух уровнях:

"Вербальная реакция — явление в высшей степени сложная. Оно состоит из таких компонентов ...

1) физическое явление звучание произнесенных слов;

2) физиологические процессы в нервной системе, в органах речи и восприятия;

3) особая группа явлений и процессов, соответствующие "значению" слова и "пониманию" этого значения другим (или другими). Эта группа не подвергается чисто физиологическом истолкование, ведь явления, к ней относятся, выходят за пределы изолированного физиологического организма, предусматривая взаимодействие нескольких организмов, например, этот третий компонент словесной реакции имеет социологический характер. Создание словесных значений требует установления связей между зрительными, моторными, слуховыми реакциями в процессе длительного и организованного социального общения между индивидами "[3, 19].

Создание неизвестных комбинаций известных вещей происходит сейчас чрезвычайно быстро. Собственно, с усложнением жизни, ростом темпов изменении информации этот процесс имеет стабильную тенденцию к росту.

Однако, продолжает Бахтин, и эта группа компонентов вполне объективная: ведь все эти пути и процессы, служащие для образования словесных (т.е. за пределами одного организма) связей, доступные объективным методам, хотя и не чисто физиологическим.

"Сложный аппарат вербальных реакций работает в своих основных моментах и тогда, когда тот, кого испытывают, ничего не говорит вслух о своих переживаниях, а чувствует их" сам себе "(там же): ведь если он их осознает, то в нем происходит процесс внутреннего, ( "скрытого") вещания (ведь мы и думаем, и ощущаем, и желаем с помощью слов: без внутренней речи мы ничего в себе уяснить не можем); этот процесс такой же материальное, как и внешняя речь.

Такое утверждение вызывает недоумение. Разве мысль не существует в идеальном мире, только проявляясь, промовляючись в мире материальном через письмо, речь и т.д.? Куда делся "идеальный мир мыслей"? Бахтина прощает только то, что он описывает точку зрения обьективистив в психологии, но он делает это настолько некритично, что, кажется, симпатизирует ей и разделяет ее.

Все это расширяет контекст дискуссии по молчаливого диалога читателя с журналистом. Здесь — болевая точка сочетание чисто индивидуального, столь индивидуального, что даже невысказанного, — с самым широким социальным, охватываемый прессой.

Здесь начинается бездна, в которую лингвисты от Потебни к Штерна предпочитают не заглядывать, а философы (такие, как Дильтей, Гадамер, Шпет) видят в ней каждый свое.

Когда человек впервые вступает в эти процессы — да, в три компоненты, все и происходит, как описал Бахтин. Но от частого погружения в них в сознании индивида формируются блоки реакций, готовы психосоциальные модели, с которыми сознание оперирует как с данностями, а вербальной формы приобретает лишь то, что является новым, что оказывается за пределами блока — эти "5 W", на которых стоит вся журналистика: Who, What, When, Where & Why — соответственно кто, что, когда, где и зачем.

Употребление уже известного блока без изменений в этих "5 W" не имеет смысла: устаревшая информация никому не нужна. Сознание индивида, а значит и сознания всех, кто ознакомился с материалом, ищут именно "5 W" и безразлична к блоку, хотя журналисту надо время от времени и напоминать публике, что блок существует, не разрушен новыми информационными поступлениями и сохраняет те же границы и сущность.

Отсюда следует, что каждый раз, когда "5 W" появляется в дополнение к уже существующему блока, происходит чрезвычайно сложный процесс их обоюдному ассимиляции-диссимиляции. То, что есть вне блока, — или еще не вошло в него как слишком новое, или уже вышло за его границы как устаревшее, ненужное (скажем, информация о выводе из кабинета министров страны одного из известных чиновников, снятие определенного типа ракет с боевого дежурства через разоружение и т.п.).

Особую окраску все дело обновление блока приобретает, когда речь идет о "горячих" события, о хорошо всем известные социальные коллизии, когда все общество ожидает дальнейшего развития острого конфликта. Каждый отдельно, индивидуально, отслеживает движение информации, пользуясь при этом собственными ее источниками со всеми их особенностями.

Данность (а под ней мы подразумеваем не только источник информации, но и журналиста, и читателя, каждый из них несомненно является данностью), сама в себе бесконечно сложно структурирована, попадает в бесконечность социальных контекстов и порождает, казалось бы, множество реакций ( как известно, "сколько людей, столько идей!"). Но эта бесконечность структурирована, и реакция данности происходит не в хаосе, а в структуре. Возникают определенные типы реакций, и они подвергаются изучению, моделированию, в общем — это делает дело не такой безнадежной.

Когда все всем хорошо известно и каждый (среди всех) только отслеживает изменения ситуации, наступает определенный автоматизм восприятия и понимания. Так человек, впервые попробовала в ресторане, скажем, салат из авокадо, в увлеченно передает свои ощущения друзьям: "М-м, какой замечательный вкус! А какой запах! "Вне оценке остались другие, знакомые блюда: здесь не о чем вспоминать.

Все — спрессованный в блок с условным названием "Посидели в ресторане". Новой была только это блюдо. Именно его сознание и отметила для общения.

Однако после определенного количества повторений наступает "привыкание" и до этой диковинки, человек обычно ест тот же салат, но в вербальную форму переходит только то, что отличает именно этот случай от предыдущих: "Пересолилы" или "Что-то сегодня порция будто меньше!".

Но предмет оценки в целом остался тот самый! Что же произошло?

Состоялось новое спресування, "переспресування" мыслей и переживаний, автоматизация восприятия впечатлений. Мысль-слово (текст) спресувалася в мысль-знак, которая вербально может быть выражено минимумом средств, лишь восклицанием (междометие), по которому в подсознании существуют все предыдущие впечатления и мысли, даже самые сокровенные: "О, видите ли, я поднялся высоко: сижу с такими людьми в таком ресторане и потребляю такой салат "...

Усложним ситуацию: нашему гурману не сказали, как называется деликатес, что его им угощают. Он поступит нормально, если приложит все усилия для того, чтобы ему как можно быстрее назвали это чудо. Иначе он ни с кем не сможет общаться по этому поводу и его впечатления останутся в его внутреннем мире. Без слова. Вне языке. Впечатления были, — вкус, запах — все было: не было в словесном запасе только слова "авокадо". Вместо этого, можно быть уверенным, будет срочно найдено другое, самодельное словесное обозначение вещи, например: "Та штука, что мы ели в ресторане".

Теперь попробуем смоделировать подобное поведение человека не в ресторане, а в парламенте или в съемочном павильоне телестудии перед телекамерами. Здесь политическая и журналистская кухня тоже производит необычные блюда: каждый день — новая комбинация действующих сил, олицетворенных в фигурах государственного Олимпа и выражена в их выступлениях, спич т.д. Привычные к парламентским будней люди пропускают мимо внимания рутинный выступление "этого" политика. "Поехал за проторенном!" — Зевают и парламентарии, и журналисты в ложе для прессы.

Излагается фактически единственный смысловой блок, спрессованный в нечто единое, неделимое в своей ведомости.

И вдруг в выступлении появляются новые факты, необычные оценки, ощутимая смена политических формул, а затем, возможно, и курса — и все поднимают головы: внимание в сессионном зале активизируется, начинается движение мыслей, все дело понимания стремительно раскручивается, и уже через полчаса в выпуске теленовостей Самые оперативные из репортеров ловко сообщат об изменении ситуации, о новом "5 W", которое только что произошло. В следующий раз те же чувствования, какие сейчас привлекли внимание зала и прессы, останутся незамеченными: они ассимилировались блоком, вошли в него, впресувались в то, что называется "Позиция парламентария Н".

Блоки коренятся в социальной памяти, в историческом измерении массового сознания. Источники прошлого питают их в той же мере, как и настоящего и надежды на день грядущий. Неправильно представлять их мертвым хламом, — они являются живыми организмами общения с собственным метаболизмом: информационным, эмоциональным и т.д. В организме массового общения они больше всего напоминают кости скелета, твердые и стали, но такие, живущих с организмом одной жизнью, воспринимают от него питательные вещества и отдают ему отработанные шлаки.

Стоит сказать "Джон Кеннеди" — и целый блок отображается в памяти. Нужно станет — и он моментально развернется в знания — вьетнамская война, карибский кризис, красавица Жаклин, покушение в Далласе ... Собственно, так каждый день действуют все газеты, телерадиокомпании и информационные агентства мира. Одни — в рамках глобальных, другие — региональных, где есть свои блоки относительно местных политиков и связанных с их именами устаревших, но актуальных проблем.

Понадобилась бы большое количество слов, возможно, целая книга, чтобы более или менее полно раскрыть содержание блока. Но для оперирования с ним в прессе хватает одного слова, — собственно, уже и не слова в обычном его понимании, ведь оно значит гораздо больше, чем обычно значит это слово не в блочном контексте. Это скорее не слово, а только наименования, простой ярлык целого блока мыслей, реакций, предпочтений или, наоборот, видкидань. Словом сразу означает так много, что при необходимости можно, слой за слоем, раскрывать его содержание, то есть весь блок к бесконечности. Когда наши современники слышат слово "Брежнев", сначала в них активизируются ассоциации первом ряду: застой, старческий маразм, безвольная геронтократия, кризис социализма, Афганистан. Затем, в случае необходимости, блок разворачивается глубже: разрядка международной напряженности, потерянное сельское хозяйство, безрезультатные попытки оживить неуправляемую экономику, неспособность к реформам, разочарование народа в коммунистических идеалах, общая апатия, репрессии против диссидентов. Можно разворачивать блок дальше и дальше в проблемно-информационном пространстве, выйти на исторически-цивилизационные уровне, в которых заключительных режим реального социализма обнаружил несовместимость большой коммунистической идеи с реальной практикой человеческого сосуществования и доказал реальные преимущества свободы над призрачной обольстительность равенства.

Веками ученые, философы, психологи, лингвисты спорили о подсознательное как передсвидоме.

Существование описанных нами блоков показывает, что подсознательное может быть также пислясвидомим. В таком случае профессиональная деятельность опытного журналиста чем-то напоминает игру на фортепиано. Он нажимает клавиши, освобождая для восприятия слушателями, публикой, аудиторией нужны содержанию комплексы необходимой "высоты тона". И составляет из них текст, сочинение. И его охотно, как "фаст фуд" продукты питания, потребляют. Быстро, просто, функционально.

Если согласиться с такой составляющей журналистского творчества, тогда весь вопрос остается скрытым в формуле "нужны". Нужны — кому? Журналисту, который руководствуется общечеловеческими ценностями и потребностями, — или заказчику, который руководит журналистом? Но это уже тема другого исследования.

Блоки нельзя совместить с незнанием или недостаточным знанием их материя — все, что уже было понятно (have been comprehensed) в прошлом и теперь, из-за временной ненадобностью, отправлены в мыслительных и речевой пассив, в запас — в под-сознание.

Все, что касается блоков, не сочетается с глаголами "чего хотим" и "что-то чувствуем", в которых, собственно, и содержатся предчувствия и "переддумкы". Невысказанные чувства, невимовлени желание — эти "смежных" с мыслями душевные состояния существуют за пределами мысли, на территории бессознательного, передсвидомого, их невозможно уловить в форму слова, в таком случае они сразу становятся просто чувствами и желаниями, вполне осознанными настолько, что для них существуют готовые слова.

И в рефлексии, и в диалоге, и особенно в массовом общении блоки — удобное изобретение на долгом пути становления массового психической жизни человека и человечества. В самом широком понимании в блоков спрессованного общечеловеческий опыт исполненной противоречий и драматической борьбы за собственное выживание.

Это мнение тоже приходится отстаивать в противодействии, — но пока что не с ее критиками, а с неправильными подходами к ней, с ложным материалом для ее подоплеку.

М. Хайдеггер, которого цитирует киевлянин Р. Кохликян, в свое время сказал: "Человек не может быть, не понимая". Удачная формула — с которой теперь никак нельзя согласиться. Ведь человек только и не понимая, она всегда на грани между "не понимая" и "понимая": ежедневно, ежеминутно. И понимание может наступить только в общении, в социальном контексте.

Так, К. Платонов делает существенную ошибку, когда указывает: "Особенности общения — вот лакмусовая бумажка, показывающая отличие человека от животных" [16, 7]. То есть животные общаются-без-кавычек, а следовательно, и понимают-без-кавычек? Это невозможно.

И далее: "Сущность словесного общения заключается в обмене информацией ... между агентом, которую передает, и перципиентом, что ее воспринимает, которые последовательно могут меняться местами, [16, 8]. Нет — не могут, так как провозглашено действие в сфере общения. Оба остаются на своих местах, такое разделение их на две разные содержательно-функциональные позиции ошибочно. Перципиент не выступает здесь как субъект, он в этой форме явно не равно агенту. А значит, нельзя говорить об общении, а только о коммуникации. Они остаются на тех местах, которые считают целесообразным занимать, ведь они — субъекты, и этого никогда нельзя забывать, если мы не хотим прервать диалектику и скатиться на давно оставленные позиции вульгарного марксизма.

После М. Каган так писать уже нельзя — дарим автору, ведь его работа вышла раньше, чем М. Каган сформулировал теорию общения, но гораздо позже, чем были написаны труды А. Бахтина с этих самых проблем [1, 2, 3] и некоторые другие.

Другая неточность: "Цель общения — обмен понятиями" [14, 10]. Так информацией или понятиями обмениваются участники общения? Читатель покупает газету для ежедневных свежих понять — или все-таки, ищет в ней информацию? К таким ошибок приводит слишком прямолинейная трактовка понимания и пренебрежения герменевтикой!

Таких неточностей и ложных мнений станет меньше, если ясно и точно заявить несколько основополагающих вещей в этой сфере.

Главная функция массового общения — обеспечивать массовое понимание.

Главная функция массового понимания — обеспечивать осуществление самопонимания: принятие решения каждым индивидом в отдельности.

Такое действие создает условия для самоинтерпретации — идентификации индивида в социокультурном пространстве.

А это дает основания для обеспечения массовых действий: в составе избирателей, членов партии или профсоюза, религиозных, спортивных, молодежных объединений и т.д.

Массовые действия продвигают вперед социальный прогресс.

Он, в свою очередь, формулирует проблемы, с которыми каждый индивид стремится бороться сообща: "Вместе хорошо и батьку бить".

Так возникает потребность в массовом общении.

И не прерывается гегелевская спираль диалектики.

Литература

1. Бахтин М. М. Проблема диалогической речи / / Собр. соч. в 7 т., Т. 5. — М.: Русские словари, 1996. — 730 с. — С. 209 — 218.

3. Бахтин М. М. тетралогии / Сост, текстолог. подготовка, научный аппарат И. В. Пашкова. Комментарии В. Л. Михлина, Н. К. Бонецкой, В. М. Алпатова, Н. Л. Васильева, И. П. Пешкова. — М.: Лабиринт, 1998. — 608 с.

4. Брудный А. А. Понимание и общение. — М.: Знание, 1989. — 64 с.

5. Гулыга А. В. Философская антропология. Предисл. к: Гумбольдт Вильгельм фон. Язык и философия культуры. Пер. с нем. — М.: Прогресс, 1985.

6. Гумбольдт Вильгельм фон. Избранные труды по языкознанию. / Пер. с нем. / — М.: Прогресс, 184. — 395 с.

7. Гумбольдт Вильгельм фон. Язык и философия культуры. / Пер. с нем. / — М.: Прогресс, 1985.

8. Владимиров В. М. Коммерческая журналистика как отрасль информационного бизнеса. — Луганск.: Изд-во Схидноукр.держ. ун-та, 1995 — 137 с.

9. Владимиров В. М. Основы журналистики в понятиях и комментариях. — Луганск: Изд-во Восточноукраинского гос. ун-та, 1998. — 134 с.

10. Каган М. С. Мир общения: проблема межсубъективных отношений. — М.: Политиздат, 1988. — 319 с.

11. Кохликян Р. Метафизика осуществления безадресного дискурса (Об осуществлении понимания) / / Философская мысль, 1999, № 1-2, — С. 43 — 63.

12. Лосев А.Ф. Философия имени. — М.: Изд-во МГУ, 1990. — 169 с.

13. Массовая коммуникация: Учебник / А. З. Москаленко, Л. В. Губерский, В. Ф. Иванов. — К.: РВЦ "Киевский университет", 1999. — 634 с.

14. Попов В. Б. О перспективах развития теории социальной коммуникации. Размышления по поводу учебного пособия (Ситниченко Л. Первоисточники комуникативои философии — К.: Лыбидь, 1996 . — 176 с.) / / Философские исследования. Сборник научных работ Восточноукраинского националльного университета. — Выпуск 1. — Луганск, 2000. — 216 с.

15. Потебня А. А. Полное собрание трудов: Мысль и язык. Подгот. текста Ю. С. Рассказова и О. А. Сычева. Комментарии Ю. С. Рассказова. — М.: Лабиринт, 1999. — 300 с.

16. Почепцов Г. Г. Теория коммуникации. — К.: РВЦ "Киевский университет", 1999. — 308 с.

17. Платонов К. К. О видах словесного общения / / Философские проблемы общения / Под общ. ред. А. А. Грязных. — Фрунзе: Илим, 1976. — 180 с. 7 — 19.

18. Ризун В. В. Природа и структура коммуникативного процесса. Лекционный фонд Института журналистики Киевского национального университета им. Т. Шевченко (лекция вторая). — К., 2000. — 28 с.

19. Сознание и понимание. — Фрунзе.: Илим, — 1982. — 123 с.

20. Anderson David, Benjaminson. Investigative Reporting. Bloomington; London. Indiana University Press. — 1976. — 307 p.

21. Cherry C. On Human Communication. A Review, a Survey and a Criticism. Cambridge (Mass) — L, 1966, p. 3-5.

22. Goban-Klas T. Media i komunikowanie masowe. Teorie i analisy prasy, radia, telewizji i Internetu / — Warszawa-Krakow: Wydawniyctwo naukowe PWN, 1999. — 336s.

23. Рассел Бертран. Человеческое Познане. Его сфера и границы, — М., 1957.

24. Мид Джордж Г. Дух, самость и общество. — К, 2000.

25. Brigman P.W. Intelligent Jndividual and Society. — New York, 1938.

26. Шибутаны Т. Социальная психология. — Ростов н / Д., 1999.