Конструирование базовых значений и смыслов через новую классификацию в научных исследованиях

Критерий "удобства", который неоднократно использовался Пуанкаре для выбора геометрии, которой вiддаеться преимущество, i объяснения трьохмiрностi пространства, стали причиной многих недоразумений. Не объясняя смысл, который он вкладывал в этот неудачный (по мнению самого Пуанкаре) срок, Пуанкаре дал повод для различных iнтерпритацiй своей позиции. Поэтому в дальнейшем ему неоднократно приходилось выступать против попыток явно субьективiстськы толковать его слова. Однако, в некоторых своих работах он отметил объективную основание для выбора той или иной теоретической схемы из условий удобства. Так, еще в 1887 году в труда "Об основных гипотезы геометрии", впервые поставив вопрос о выборе геометрии для описания физических явлений, Пуанкаре объяснял: "Мы выбрали из-помiж всех возможных групп одну особую для того, чтобы к ней относить физические явления, подобно тому как мы выбираем систему трех координатных осей, чтобы к ней относить геометрические фигуры. Что же определило наш выбор?

Это, во-первых, простота выбранной группы; но есть и другое основание: в природе существуют тела, которые называются жесткими, i опыт говорит нам, что связь различных возможных перемещений этих тел выражается с значительной степенью приближения такими же соотношениями, что и различные операции выбранной группы "[3.-с.62]. Тем самым Пуанкаре прямо указывает, что выбор геометрии i группы движений определяется их соответствие руховi реальных тел Почти то же он писал через два десятилетия в книге" Наука i метод ": язык трех измерений, по его мнению, приспособленная к "мира, который имеет определенные свойства, i главная из этих свойств заключается в том, что в этом мире существуют твердые тела, которые перемiщаються по таким законам, котрi мы iменуемо законами движения немiнливих твердых тел" [3.-С.286].

Называя аксiомы геометрии конвенций, Пуанкаре ставит i важную гносеологiчну проблему, обращая внимание на тот факт, что мнение ученого "вiдлiтаю" от непосредственно данной ему в чувственном опыте реальности. Однако, для него совершенно непонятно, как решить эту проблему i каким образом геометрические системы, наподобие евклiдовои, все же соответствуют свойствам окружающего мира. Невирiшуванiсть данной проблемы в значительной мере способствовала тому, что гносеологiчна концепция Пуанкаре воспринималась как конвенцiоналiзм: подчеркнув наличие конвенций в начале геометрического познания, он не смог показать, каким образом в плинi своего развития оно наполняется объективным содержанием, свободных от умовностi и любой довiльностi . Ле Руа даже дорiкав Пуанкаре за непослiдовнiсть i утверждал, что допущение конвенцiональностi Акси автоматически ведет к признанию конвенцiональiностi всей сооружения геометрического знания i отрицание возможности ее соответствия чем-либо существующем вне человеческим разумом. Без сомнения, конвенцiоналiзм вырастает на основе учения Пуанкаре о конвенцiональнiсть геометрических Акси, но подобное развитие учения сам французский ученый категорически отрицал. В качестве философского учения конвенцiоналiзм окончательно был оформлен Ле Руа i вiдстоювався ним.

Относительно же Пуанкаре, то во всех его философских произведениях проходит полемика с "новым номiналiзмом", как он называл конвенцiоналiзм Ле Руа (Пуанкаре так резюмировал данную концепцию: "Наука состоит из одних лишь конвенций, i своей позiрною Достоверность она обязана только данной обставинi ; научные факты i — тем более — законы является искусственным произведением ученого; назад наука совсем не способна открыть нам истину, она может служить нам только правилом действия "[3.-с.281]). Особенно ярко эта полемика проявилась при интерпретации Пуанкаре физической науки.

В составе физической теории Пуанкаре выделяет два основных элемента — факты i обобщения. Используя терминологию Ле Руа, который делил факты на "недоведенi" и "научные" i утверждал, что "научные" факты представляют собой произвольную конструкцию ученого, обособленного пропасть от непосредственной реальности "недоказанных" фактов, Пуанкаре совсем иначе, анiж его оппонент, представляли себе отношения между названными видами фактов. "Недоказанный" факт Пуанкаре рассматривает как чувственное i сугубо индивидуальное восприятие человеком какого-либо явления; это придает данному факту черты довiльностi. Но следующая речевая характеристика восприятия стирает собственно индивидуальные i субъективные моменты в нем, она может служить обозначением для множества однотипных сприйняттiв разных людей. Выраженный в языке, факт становится достижимым для оценки его в качестве истины или ложного: "для проверки мы обращаемся либо к свидетельств наших чуттiв, или же к воспоминаниям об этих показания" [3.-с.275]. Языковое выражение i верификация, осуществляемой при этом, означают, по Пуанкаре, преобразования "недоказанного" факта в "научный" факт; между ними, таким образом, существует спадкоемнiсть, но научный факт является высшим (по своему объективным значением) от " недоказанного ", поскольку выражение в языке i процедура проверки отстранили от него довiльнiсть, которая была свойственна для субъективного," недоказанного "факта.

Пуанкаре подчеркивает, что "научные" факты, которые представляют собой результат наблюдения или эксперимента, дают знания о самом предмете, который изучается ученым. Значение проверки заключается как раз в том, чтобы установить соответствие "научного" факта к реальности. Именно поэтому "научный" факт в дальнейшем может быть уточнен, дополнен, но никакой прогресс науки не может привести к его полного отрицания. Этот объективный смысл "научных" фактов обеспечивает, по мнению Пуанкаре, спадкоемнiсть в развитии физики. "Итог: факты являются фактами: если бывает, что они согласуются с предсказаниями, то это вовсе не является результатом нашей свободной деятельности" [3. -С.279]. Подобное трактовки фактов противоречит философско конвенцiоналiзму, а не методологического.

Рассматривая факты как фундамент науки, Пуанкаре указывает на необходимость для ученого следующему шагу — обобщение фактов. "Ученый должен организовывать факты; наука создается из фактов, как дом из кирпичей, но накопление фактов является не в большей степени наукой, анiж куча кирпичей — домом" [3. -с.91]. При характеристике обобщения Пуанкаре отходит от точки зрения однобокого емпiризму, которая была распространена среди значительной части природодослiдникiв Нового времени i которую философских обосновывал позитивiзм. Он отмечает, что в движении научной мысли от фактов к обобщениям Naujų той абсолютной безперервностi, которая допускала до сих пор емпiризмом, а наблюдается своеобразный скачок — если факты строго достоверную i должны быть таковыми, то обобщение сначала выступают в виде гипотезы: "" Будь Любое обобщение есть гипотезы "Если раньше, в XYIII веке i течение значительной части ХIХ века, большинство природодослiдникiв, вслед за ньютонiвським принципу -" гипотез не выдумывает ", — абсолютно противопоставляли научное знание i гипотезы, то Пуанкаре дошел выводу, что в последние десятилетия развитие науки сделал "очевидным, что математиковi нельзя было бы обойтись без гипотезы i что тем более не обходится без нее экспериментатор" [3.-с.97]. Этот вывод означал осознание растущей роли теоретического мышления по мере более глубокого познания реальности i одновременно осознание специфики рационального познания, невозможности его сведения к чувственного познания.

Но Пуанкаре не только проявляет существенную роль гипотезы в науке. Первоочередную важность для него имеет выяснение того, какое влияние имеют на значущiсть научных теорий те гiпотетичнi обобщения, на основе которых они вырастают. Вiдкидаючы как дилетатнський такой подход, согласно которому гипотезы настолько ослабляют теоретические погбудовы, что они "должны были разрушаться от одного дуновения ветра", Пуанкаре утверждает, что "гипотеза является не только необходимым, но и очень часто законной" [3. -с.98].

Конкретное значение утверждения о правомiрнiсть и необходимость гипотез раскрывается Пуанкаре при анализе таких высших обобщений физики, которыми являются формулировки законов природы. Здесь, как i при анализе геометрии, в Пуанкаре есть много висловiв, которые, если их рассматривать вне контекста, выглядят как выражение философского, а не методологического конвенцiоналiзму.

Рассматривая классические достижения физической науки нетрудно заметить, что физические теории могут сповiщаты нам образы действительности, которой не существует эмпирическую, даже не может существовать для нас, если мы не последователям платонiвського учение о существовании мира идей. Такое положение дел уже давно был осознанных по математике. Ученые уже оставили попытки найти в емпiричнiй реальности треугольник, круг, квадрат i т.п., которые были бы абсолютно тотожнi с математическими определениями геометричиних фигур. Эмпирическую действительность, с которой имеют дело люди, состоит лишь из багатокутникiв, количество кутiв эмпирическую данных предметов всегда остается окончательно неопределенной по причине невозможности создания образа абсолютно точного измерения. Поэтому учение Платона о неизменный мир идей признано философско абстракцiею. Теперь же, похожий состояние дел было осознанных i в сфере физических теорий (что убедительно было доказано прагматичным анализом практичностi знания). Уже никого не удивить тезисом, что не существует тела, на которое действует только одна сила, или не действует ни одной (закон Ньютона).

Розрiзнюючы в физике "истины чистого досвiдного происхождения", которые устанавливаются с некоторым приближением для почти изолируемых систем, i строго достоверны "постулаты, прилагаемых к процессов всего Вселенной", Пуанкаре провозглашает, что "постулаты эти сводятся, в конце концов, к простым конвенций. Эти конвенции мы в состоянии устанавливать, поскiлькы заранее уверены, что никакой опыт не окажется с ними в противоречия "[3. -с.277]. Но, вiдкидаючы философский конвенцiоналiзм Ле Руа, Пуанкаре сразу же вносит важное корректировки в своей методологической позиции: "Такие конвенции, однако, совсем не абсолютно произвольные, они вовсе не является плодом нашего желания, мы усваиваем их только потому, что известные опыты показали нам всю их удобство "[3. -С.279]. Под "удобство" основных обобщений физики, как i под "удобство" геометрических Акси, французский ученый понимает их соответствие с свойств окружающего мира.

Вопреки не только конвенцiоналiзмовi Ле Руа, но и епiстемологiчним утверждению Бутрым о случайностью законов природы, Пуанкаре заявляет, что "научные законы — это не искусственные изобретения; у нас нет никаких оснований считать их случайными ..." [3. -С.279]. Он проводит различия между штучнiстю методологическая приемов, при допомозi которых открываются законы природы (та или иная система измерения, определенные измерительные приборы, такие специфические средства рационального познания, как гипотеза), i епiстемологiчним признанием независимости от субъективных убеждений человека содержания этих законов. Обращая внимание на то, что при переходе от повседневного опыта к научному сохраняется некоторый общий для обоих видов опыта i немiнливий элемент (iнварiант), Пуанкаре так характеризует его сущность: "Iнварiантнi законы представляют собой соотношение между" сырыми "фактами — тогда как соотношение между" научными "фактами всегда остаются зависимыми от известных конвенций" [3. -с.275].

Тезис о iнварiантнi законы, по сути, является признанием того, что в самой природе существуют постоянные стали связи явлений, которые отражаются сначала обыденным сознанием ( "ненауковi" факты), а затем получают строгую математическую форму выражения в физической науке. Однако, объективный смысл названной тезисы усвiдомлюеться Пуанкаре настолько нечеткой, что у него есть много формулировок, которые принципиально отрицают объективность законов природы. Так, считая, что эти законы выражают "гармонию" природы, он пишет: "Но существует вне человеческого умом эта гармонии, которую человеческий разум стремится открыть в природе? Без сомнения — нет; невозможна реальность, которая была бы полностью независимой от ума , который постигает ее, видит, чувствует ее "[3. -с.181]. То есть, из положения, что именно человек узнает законы природы, Пуанкаре делает вывод, что вне человеческим умом понятие "закон природы" не имеет смысла.

Если, по Пуанкаре, ученый не может произвольно создать того отношения между фактами, которое выражается в форме суждения о законе природы, то что же он имеет в виду, когда говорит о свободной творчество человеческого разума в процессе познания? Во-первых, зависимость выбора и выделения той группы фактов, на основе изучения связей между которыми формулируется закон природы, от творческой проникливостi ученого. Во-вторых, способность ученого найти или создать математический аппарат, необходимый для научного выражения какой-либо естественной закономерности. В-третьих, способность выдвинуть обобщение, которое является результатом сложных логических операций, а не простого наблюдения фактов. Таким образом, речь идет о выявлении черт, характеризующих действительную активность мышления ученого в процессе познания.

Особое значение в решении проблемы конструирования базовых значений i смислiв через новую классификацию имеют исследования польского логика Казiмежа Айдукевича. Его "радикальный конвенцiоналiзм" является в равной степени родственными i с конвенцiоналiзмом, i с неопозитивiзмом — свои истоки он принимает в них обоих. Соглашаясь, что наше знание спираетьмя на конвенцию i является чисто условным согласованию, он видит суть этой конвенции в выборе определенного языка i связанного с ней Понятийный аппарат "картины мира".

Пiдкреслення значение языкового анализа для философии объединяет "радикальный конвенцiоналiзм" с неопозитивiзмом Венская Кола, что совсем не удивительно — ведь Айдукевич принадлежал к Львовская-Варшавской школы философов, во многом поддерживала взгляды вiденцiв. I для iндуктивiстiв, i для методологически конвенцiоналiстiв имеется общая проблема. Если язык является решающим фактором в процессе мышления, то выбор языка имеет решающее значение для изображения мира. Тогда конвенция означает, по существу, лишь выбор языка. Но для iндуктивiстiв проблема такого выбора за пределами их методологии; епiстемологiчна проблема.

Именно в отношении решения проблемы места конвенции развивает свои мысли Айдукевич. Он несколько видозмiнюе ее таким образом: концепция "логического синтаксиса языка", отстаивалась в определенный период творчества Карнапом, является ограниченной, а потому следует перейти от анализа синтаксиса выражений до анализа значений выражений — то есть до семантики. Заметим, что таким же позднее был подход i самого Карнапа.

Айдукевич стремится не разрывать синтаксис i семантику, а одновременно с логическим синтаксисом ввести в анализа языка i семантику. Тогда философия становится для него расширенным "анализом языка", а наука функцией языковых конвенций.

Основное положение "обычного" конвенцiоналiзму, по мнению Айдукевича, звучит так: "... существуют проблемы, которые опыт способен решить, пока не будет введена произвольно принята конвенция, которая только и в состоянии в сочетании с данными опыта решить проблему. Суждения, что осуществляют это решение проблемы, таким образом, не навязываются нам исключительно опытом; их признания зависит частично от воли, поскiлькы мы можем произвольно изменить конвенцию, которая способствует решению проблемы, а тем самым мы придем к другим суждений "[5.-str. 6].

Свою задачу Айдукевич видит в узагальненнi и радикалiзацiи этого положения следуя образом: "... мы хотим выдвинуть и обосновать утверждение, что не только некоторые, но все суждения, которые мы определяем i которые составляют все наше изображение мира, не является еще однозначно определенными через данные опыта, а зависят от выбора понятийно аппаратуры, при допомозi которой мы отображает данные опыта Эту понятийно аппаратуру мы можем, однако, выбрать такой или иной, благодаря чему меняется i все наше изображение мира, что означает, что пока кто-нибудь пользуется определенной понятийно аппаратурой, до тех пор данные опыта приводят его к признанию определенных суждений. Эти данные опыта не заставляют, однако, его абсолютным образом к признанию этих суждений, ведь субъект может обратиться к другой понятийно аппаратуры, на основе которой эти же самые данные опыта не заставляют уже его признать эти суждения, потому что в новой поняттевiй аппаратуре мы уже не находим больше этих суждений "[5.-str.8].

Анализируя приведенные самоопределение не трудно заметить, что Айдукевич сразу же четко отличает себя от предыдущего конвенцiоналiзму. Если последний обращался за помощью к произвольно заключенных сделок как средств познания в редких случаях, то "радикальный конвенцiоналiзм" является радикалiзованим в том отношении, что он видит в них необходимости при любом судженнi. Поэтому все зображння мира зависит от условного выбора определенной понятийно аппаратуры, а поскольку этот выбор является конвенцiональний, то полученное нами изображение мира является вполне произвольный творение разума [см.: 6].

Для точного понимания намерений "радикалiзацiи" в Айдукевича необходимо рассмотреть ту терминологию, которую он использует. Это облегчается той обстоятельством, что изложение "радикального конвенцiоналiзму" сам Айдукевич сделал в труде "Образ мира i понятийно аппаратура", а терминологическую анализ — в книге "Научная перспектива мира".

Полемiзуючы с Карнапом, Айдукевич выдвигает тезис, что для однозначного определения языка необходимо не только выяснение запаса слов данного языка и правил ее синтаксиса, но и указание на способ, при допомозi которого мы в данной языке предоставляем словам и выражениям того или иного смысла. Правила приписывания словам и выражениям значений Айдукевич называет правилами смысла. По его мнению, существуют три вида таких правил:

(1) аксiоматичнi, что выделяют предложения, которые не могут быть вiдкинутi ни в одной емпiричнiй ситуации без нарушения принципов смысла данного языка;

(2) дедуктивнi, что выделяют такие пары предложений, в которых за принятие первого предложения по данной пары необходимо признать также i второе предложение;

(3) емпiричнi, что относят определенные предложения к определенным данным опыта. Совокупность предложений, выделяемых всеми тремя классами правил смысла, Айдукевич называет перспективой мира данного языка, а классы смислiв, принадлежащих выражениям, которые выступают в данной языке понятийно аппаратурой.

Айдукевич утверждает: "Перспектива мира зависит от двух факторов: с одной стороны, она зависит от досвiдного материала, на котором она построена, а с другой — от Понятийный аппарат i связанных с ним правил смысла Первая часть этого утверждения очевидна, не менее очевидна и второй Вместе с изменением Понятийный аппарат меняются i проблемы, которые мы решаем, опираясь на те же самые данные опыта. Разные науки пользуются различными Понятийный аппарат, которые могут лишь частично спiвпадаты, но и сама наука меняет в плинi своего исторического развития свой понятийный аппарат, которым она пользуется. Эта смена частично затемняется той обстоятельством, что на самом деле изменяются понятия, но слова остаются без изменений "[5.-str.48].

Схожее мнение Айдукевич выражает систематически: "Мы приходим, таким образом, основное положение данной труда ни одно высказанное суждение не навязывается нам опытом абсолютно В действительности данные опыта заставляют нас к принятию определенных суждений, когда мы стоим на почве определенной понятийно аппаратуры; если мы, однако, змею эту понятийно аппаратуру, то мы можем, несмотря на наличие тех же данных опыта, воздержаться от признания этих суждений "[5.-str.52].

Таким образом, изображение мира есть всегда субъективным i совершенного произвольный, оно зависит от произвольной выбора "понятийно аппаратуры", то есть от выбора "языка" в логiцистському смысле этого слова (т.е. определенной системы Акси).

Айдукевич считает, что при приеме его теории может возникнуть некоторое недоразумения, i пытается от него вiдмежуватись; он не желает, чтобы его позиция iнтерпретувалась в том духе, что переход от одной понятийно аппаратуры к другой может превратить истинно предложение в ошибочно. Он лишь утверждает, что в данной новой языке мы не найдем эквивалент для предложения, которое возможно в предыдущую языке, i тому не будет нарушением ее правил смысла, если мы воздержимся от признания данного предложения. Но это фактически означает следующее: произвольно выбирая язык (а именно так говорит Айдукевич), мы так же произвольно создаем образ реальности, а точнее — даже саму реальность, поскольку за пределами "картины мира", по мнению Айдукевича, практически ничего нет.

Здесь возникает еще одна интересная проблема "радикального конвенцiоналiзму", а именно: Айдукевич признает, что мы можем не только произвольно выбирать язык, но и что такие альтернативные языка не переводятся. Что это означает? Это означает, что нет того объективного предмета, с которым эти языки соотносятся.

Такая позиция непосредственно становится определяющей относительно проблем истины. Так или иначе, при обсуждении проблемы выбора изображения, образа, картины мира возникают вопросы о возможности выбора понятийно аппаратуры, в рамках которой выстраивается образ мира. Например, предположим, что два человека — назовем одну Яном, а второй Петром, — пользуются двумя внутренне едиными i замкнутыми языками, котрi взаимно не переводятся. Каждый из них строит образ мира, но каждый из них — другой образ. Нет никакого суждения, признается Яном, который признавал бы Петр, i наоборот. Также нет i суждения, признается Яном, которое бы вiдкидав Петр, i наоборот. Оба образы мира является отличным, но не зiштовхуються друг с другом. Сразу же, под влиянием рассмотрения этого примера, может возникнуть вопрос: оба образы мира являются истинными или только один из них заслуживает наименования истинно?

Занимаясь этим вопросом, Айдукевич утверждает, что человек, который узнает, совсем не стоит перед фактическим материалом, который надо охватить в теории; познания основывается на поисках Понятийный аппарат, при допомозi которого мы создаем определенную перспективу мира. А поскольку выбор понятийно аппаратуры является произвольный, то мы произвольно создаем нашу перспективу мира. Однако, мы не знецiнюемо этим другой перспективы, ведь она является произведением другой понятийно аппаратуры i недоступна для нападений, направленных с позиций нашей аппаратуры. Выбирая языковую аппаратуру, мы тем самым замыкаемся в ее пределах i делаем себя неприступными для любой критики, которая не желает принять нашей аппаратуры, а значит — и нашей позиции. Исследователь не может занимать позиции объективного судьи, он должен всегда стоять на почве какой-либо понятийно аппаратуры. Тем самым он недосягаем для критики с позиций другой понятийно аппаратуры, а также сам не может критиковать никого, кто пользовался бы иной понятийно аппаратурой. Отсюда вытекает следующий вывод: достаточно выбрать определенный язык i последовательно проводить постулаты несуперечливостi и систематичностi, чтобы признать, что истины может быть любое положение в пределах оговоренной перспективы мира.

Айдукевич также утверждает, что под истинными предложением в нашем языке надо понимать предложение, мы готовы признать. Это означает, что теоретик, который говорит на языке S, должен принимать истинность предложения этого языка, если оно соответствует ее правилам смысла. Это же касается и предложений на других языках, переводятся на язык S. Но это не касается языка, не переводится на S. Отсюда следует, что ни один из двух теоретиков, которые "говорят разными языками" (т.е. оперируют разными понятийный аппаратурой), не может ничего сказать о предложение, зформульованi "тем вторая", а следовательно не может также определить истинности этих предложений. Итог данных рассуждений заключается в следующем: "Если гносеолог желает розмiрковуваты при допомозi артикуляцiи, то есть если он хочет научиться выражать свои суждения какой-либо языке, то он должен пользоваться определенной понятийно аппаратурой i подчиняться правилам смысла языка, подчинен данной аппаратуре. Он не может говорить иначе, чем какой-либо иностранный язык, не может розмiрковуваты артикуляцiйним способом, не пользуясь какой-либо понятийно аппаратурой Если он действительно подчиняется правилам смысла какого-либо языка i это покорения ему удается, тогда он должен признать все предложения, к которым ведут эти правила смысла вместе с доказательствами опыта, а если быть последовательным дальше, он должен признать их "истинность". Он может изменить понятийно аппаратуру i язык. Если он это сделает, то примет другие суждения, признает другие предложения i на этот раз назовет их "истинными ", хотя" истинность "во втором случае не означает того же, что в первую Мы не видим, однако, для гносеолога никакой возможности найти беспартийный позицию, на которой он бы стоял i НЕ отдал Преимущества одной другой поняттевiй аппаратуре тем, что принял бы ее. Он должен быть одетым в определенную кожу, хотя он может менять ее, словно хамелеон "[7.-str.116].

Таким образом, "истинность" является функцией произвольной выбора языка, i по этой причине вообще невозможно говорить о противоречивые предложения, если они зформульованi различными языками, не переводятся. Айдукевич неустанно подчеркивает, что можно говорить только об истинность предложения "в нашем языке", хотя еще раз отметим, что здесь речь идет не о том тривiальний факт, что мы всегда говорим на языке с определенным синтаксисом i семантикой, а об обосновании положения, в силу которого мы, выбирая произвольно язык, будто выбираем одновременно i образ мира, а произвольный выбор языка может нас заставить принять другой образ мира, отличный от предыдущего образа i одновременно равноценна ему. Отметим, что при рассмотрении данного вопроса Айдукевич ссылается на численные примеры аксiоматичних систем в логiцi и математике, которые створються произвольно, принимая определенные аксiомы (так называемую определенный язык) в качестве выходного пункта дедуктивной системы.

Еще раз посмотрим, что же для радикального конвенцiоналiзму означают "истина" и "истинность". Истинная в свете данной теории есть такое предложение, мы должны признать на основе определенного языка, то есть — вiдкидання которого нарушало бы правила смысла. Критерий истины это соответствие с правилами смысла произвольно выбранного языка, следовательно произвольно выбранных правил. При последовательному и полному проведении этой мысли возникает опасность ненаучного волюнтаризма, согласно которому истина является лишь функцией нашей субъективной воли, а также опасность iнтуитивiстськои концепции "мира как творение" и "истины как творение". Айдукевич принципиально подчеркивает, что такие подходы неприемлемы для радикального конвенцiоналiзму i их может выдвинуть лишь тот, кто не понял действительной сути его концепции. Вместе с этим, объективно повод к таким iнтерпритацiй дает он сам, подводя итоги своих исследований.

Айдукевич пишет, пiдсумовуючы свои розмiркування в книге "Образ мира i понятийно аппаратура": "Мы уже определили ее (занятую нами позицию — Авт.) Как радикальный конвенцiоналiзм она отличается от обычного конвенцiоналiзму не только своим радикалiзмом, но также i тем, что не утверждает — как это имеет место, например, у Пуанкаре, — что принципы, принятые аксiоматично на основе свободного решения, не являются ни истинными, анi ошибочными, а всего лишь удобными. Напротив, мы склонны определить эти принципы и интерпретации, поскiлькы они выступают в наши языке, как iстиннi Наша позиция не запрещает нам также считать то или иное фактом, хотя мы и указали на зависимость эмпирических суждений от избранной понятийно аппаратуры, а не только от сырого досвiдного материала. В этом пункте мы сближаемся с копернiкiвською мыслью Канта, согласно которой досвiдне познания зависит не только от опытом материала, но также i от обрабатывающей его системы категорий, однако у Канта эта аппаратура категорий связана с человеческой природой несколько пассивно ... согласно этого исследования, эта понятийно аппаратура, напротив, достаточно пластической Человек постоянно меняет ее лицо мимовiльно i несвiдомо или сознательно i в соответствии с своей воли, она должна, однако, по мере того, как она занимается познания, связанным с вынесением слов, придерживаться какой-то одной из понятийных аппаратуры "[7 -- str.116]. Тем самым, человек, по мнению Айдукевича, меняя понятийно аппаратуру, "создает" мир и истину; причем, она может создавать их или несвiдомо, или сознательно.

Таким образом, мы Бачина весьма выразительную отличие, если Пуанкаре декларирует истинность как соответствие мысли с объективной реальностью (а тогда конвенции являются ни истинными, анi ложными, а лишь удобными), то Айдукевич признает "истинность конвенций", но трактует ее как соответствие с правилами смысла избранной нами языка.

? налiзуючы вопрос почему между двумя конвенцiоналiстамы может существовать такая розбiжнiсть, должны принять, что в зависимости от епiстемологiчнои позиции, при условии соблюдения совместной методологии, при определении понятия "система знания" понимание каждого из них приобретает существенные отличия. Для А. Пуанкаре, епiстемологiчно система знания есть следствие "обработки" фактов, а методологически — соблюдение правил. Для К. Айдукевича, как епiстемологiчно так i методологически следствие соблюдения правил. Тем самым, их розбiжнiсть обнаруживает принципиальную возможность двусторонней отношение к системе знания вроде теории. В одном случае речь идет именно о "картину действительности" (Пуанкаре), а во втором о "то, что способно решить проблему", снять некоторую неопределенность. Пусть Айдукевич i использует термин "картина мира", он понимает под этими словами то, что сегодня преимущественно называют "информацией".

Доречi, эта радикальная смена в предикативных определениях системы знания не запрещает применение к ней методов разработан iндуктивiстамы, она требует одного — не путать картину мира с систематизированной информацией. О возможности применения методологическая принципов iндуктивiзму для оперирования информацией свидетельствуют постоянные обращения Айдукевича к Тарского.

Литература

1. Риман Б. О гипотез, лежащих в основании геометрии / / Об основаниях геометрии. — М., 1956.

2. Рассел Б. Человеческое познание, его сфера и границы. — М., 1957.

3. Пуанкаре А. О науке. — М., 1983.

4. Асмус В.Ф. Проблемы интуиции в философии и математике (очерк истории: XVII — нач. ХХ в.) — М., 1965.

5. Ajdukiewicz K. Jezyk i poznanie. -T.1. -Warszawa, 1960.

6. Ajdukiewicz K. Jezyk i poznanie. -T.1-2. -Warszawa ,1960—1965.

7. Ajdukiewicz K. Jezyk i poznanie. -T.2. -Warszawa, 1965.