Рынок американской прессы, новейшие процессы

 

Книжном деле на Руси М. Максимович обязана Киеву времен Ярослава Владимировича, той первой гильдии писцов, которую великий князь собрал для переводов с греческого языка на церковнославянский, чтобы засеять, по словам летописца, "книжными словесы сердца вирныхъ людие". Богатые были запасы, собранные жнецов-першословесникамы в духовные амбары Софийского храма в XI веке. Они питали мерехкотливий огонек памяти и просвещения в невыносимые времена темноты.

Не обладая ренессансным материалом, ученый заключает культуру Руси в длительную дрему, из которой пробуждает ее для книжной деятельности не раньше чем с середины ХVI века. Предыдущие поколения, по его мнению, перебивались только уже наработанным рукописным арсеналом, почти ничего нового не добавляя к нему от себя. Одним из первых симптомов очумання он считает попытки сблизить Св. Писания с народным языком. Старшей достопримечательностью этого попытки служит Пересопницкая Евангелия (1556—1961), в которой много церковнославянской лексики заменено разговорно-бытовой "для лучшего вырозумления люду христианского посполитого".

В связи с намерениями польской власти ввести на украинских землях унию, обостряется борьба за киевский Печерский монастырь, в дела которого, согласно ставропигиальный привилегией константинопольского патриарха Максима от 1481 "ни въ чимъ НЕ вступаться митрополитомъ Киевскимъ, ани клирикомъ Софийскимъ". Хотя архимандрит Иларион Песочинского после образования Речи Посполитой заручился королевской грамотой о правах Печерского монастыря, автономия древней святыни не соответствовала принципам официальной церковной политики. Осуществляется массированный натиск на твердыню православия.

Как пример ревностной обороны Печерской обители от ереси, Максимович приводит деяния архимандрита Никифора Тура (с 1593 утвержден королем Жигимонт III). В русле следующих униатских притязаний киевский митрополит М. Рагоз, находившийся в Новгородке Литовском, трижды призывал к себе Никифора, чтобы тот принял от него посвящение "яко отъ своего старшаго", без которой запрещал ему жить в собственном же монастыре. По третьему вызову архимандрит еще раз подчеркнул, что митрополит не имеет здесь никакой власти, и прозрачно намекнул посланцу не посещать больше здешние места.

Рагоз продолжает давление, позиваючы Тура на духовный суд, то игнорирует, а оба появляются уже на Брестский собор 1596 года На нем, как известно, противники и сторонники унии подвергли друг друга анафеме, в частности, в проклинальний грамоте Никифору Тура киевский митрополит и пять епископов-униатов лишали его архимандритства, "абысь НЕ дерзнулъ петрахиля на выю свою взлагаты, и отнюдъ никоего священнодийствия править".

В следующем году, не без влияния митрополита, на мозырского маршалка Лозко возлагается выполнение королевского приказа о передаче монастыря Рагоз. Но печерские монахи не пустили к себе ни киевского возного генерала, ни самого маршалка, который в сердцах только воткнул королевские письма в монастырские ворота. Кстати, православную душу Лозки не очень огорчила неудача миссии. Позднее, в 1615 году он вместе с женой Анной Гулевичевною пожертвует свое киевское жилье на устройство Богоявленского братства.

Назойливыми жалобами Рагоз достигает того, что Тура вызывают в королевский суд, на который он вместо себя снаряжает доверенных лиц. Приговором заочного судилища становится декрет короля, что, вторя Брестской анафеме, аннулирует право Тура на архимандритства и отстраняет его от монастыря, который с имениями и доходами передает Рагоз. Исполнителю этого декрета также не повезло, потому лаврские братчики остались верны Никифору.

Когда же митрополит насадил своих надзирателей в отдаленных от Киева литовских селах монастыря, то непокоренный Тур, сбросив рясу и пересев на коня, с мобильным отрядом добровольцев ( "Наливайко", как назовет их в доносе в Литовское трибунала потрясен владыка) пронесся по захваченных владениях и под одобрительный сопровождение местных крестьян разогнал униатских наместников.

К тому же печерский архимандрит выиграет дело в Киевском земском суде и возвращает своей капитуле 8 тыс. коп денег, удержанных митрополитом с Могилевский мещан. И только смерть в 1599 году позвала обоих противников на высший суд Божий.

Книгопечатание в Киеве, по определению М. Максимовича, началось не ранее 1616. На это время оно велось в Галиции и на Волыни, всего на Руси уже вышло почти 112 различных изданий, но продолжала вяло существовать фактически единственная братская типография во Львове.

Он не разделяет мнения некоторых современных ему историков, которые горели желанием сделать начала киевских изданий древнее. Одно такое "баснословие", ссылаясь на присутствие острозького шрифта в печерских первопечатному, вообще сеяло путаницу, утверждая, что собственную типографию подарил перед смертью лаврским монахам князь Константин Иванович Острожский, отец основателя книгоиздания в Остроге, еще в 1531 году, за что был похоронен в святых пещерах. Н. Бантыш-Каменский, пытаясь загладить казус своих коллег в отношении деяний родителей и детей, связал передачу Острожской типографии Киеву со смертью "заместителя православия" князя Константина Константиновича в 1608 году, вероятно, не ведая того, что в Остроге книги с 'являлись до 1612 года, и прошлогодний Часослов Огиенко назовет лебединой песней типографии.

Но устои Печерской типографии, как указывает Максимович, лежали, "пылью покрытые", в другом родовом имении, в Стрятини, после смерти племянника-мецената и дяди-епископа, Федора (1606) и Гедеона (1607) Балабанов. Стрятинську типографию выкупил новый печерский архимандрит Елисей Плетенецкий, которого братия избрала после вышеупомянутого Никифора Тура. Благородного отца Елисея, устойчивого "схизматика" на Берестейском соборе, исследователь считает "первым сподвижником книжного дела в Киеве, при его возрождении. Среди ученых мужей из окружения настоятеля Лавры упоминаются "первым цветом" — Леонтий Карпович, "первым деятелем" — Захария Копыстенский, "главными труженикам" типографии — Памво Берында и Тарасий Земка. Оба типографа ушли из жизни 1632, и вместе с ними закончился первый период киевского книгопечатания, куда Максимович причисляет 32 издание.

Первенцем Печерской типографии стал Часослов 1617 с двумя оригинальными киевскими предисловиями. Последняя книга Острога будто передала столичном града божий огонек для поддержания веры и образования.

Частные типографии появились в Киеве позже и были явлением временным и малозаметным. Одну из них сфундував на Подоле печерский печатник Тимофей Вер (Вербицкий), где совершил двойное издание ходового Часослова 1625 и 1626. Впоследствии он переехал на Покутья до пограничного города Довгопол. Другую подольскую типографию Максимович связывает с именем Спиридона Соболя, более оживленного деятеля, первая книга которого "Лимонар" вышла 1628 и последняя "Апостол" 1630 года. Вынужден также покинуть Киев и перенести типографию на Могиливщину.

Митрополитчей Петра Могилы, с 1633 года, ученый открывает второй период в истории киевского книги.