Явление бандерофобии в русском сознании

 

"Мне не приходилось встречать больших консерваторов в национальном вопросе, чем россияне ..."'

Явление, о котором пойдет речь в этой статье, относится к числу фундаментальных, базовых конструкций русской ментальности в ее отношении к Украине и украинской. "Бандеровщина" в русском сознании имеет мало общего с бандеровщиной как реальным феноменом украинской истории. Можно даже говорить о специфической российскую модель толкования этого движения, модель, которая через свои многочисленные иррациональные элементы дает все основания определять ее как миф, составляющую других русских мифов на украинскую тематику2. Отношение к украинскому национальному движению в кругах даже образованных и либеральных русских интеллигентов остается на уровне чисто пропагандистском, что заставляет вспоминать времена советского Агитпропы с его "объективным" и "научным" "исследованием" взглядов идейных противников. Большим прогрессом в осмыслении этого явления русским сознанием было бы забвение хотя бы истерично-обвинительного тона, что господствует практически во всех российских текстах, даже тех, которые имеют претензии на академичность. В этом сознании, а еще больше подсознании, историческая реальность превратилась в символ, который живет своей автономной от истины жизнью. Этот символ чрезвычайно активно используется во многих публикациях, имеющих целью создавать негативный имидж Украины, отдельных ее регионов и политических сил.

На территории самой Украины этот символ является краеугольным камнем всей пропаганды левых и пророссийских партий и организаций, которая должна послужить целью противопоставления западных и восточных регионов государства, запугивания русского и русскоязычного населения востока и юга какой-то ужасной, жестокой, неизвестной, а потому еще более страшной силой. Над созданием этого символа работал огромный отряд коммунистических пропагандистов на протяжении последних 60 лет, и эта работа не прекращается и поныне. В современной России пока не зафиксировано серьезных попыток непредвзято разобраться в этих фактах украинской истории.

"Бандеровец" предстает в восприятии среднего русского на подсознательном уровне как своего рода "анти-идеал" Украины, как живое воплощение "плохой Украины" в отличие от идеала хорошей Украины — Малороссии, которая находится под полным политическим и духовным контролем Москвы, независимо от формального статуса или провинции России, то протектората ее, то ли "самостоятельной" "государства, уровень самостоятельности которой определяется той же Москвой. Это, так сказать, модель самых худших черт украинского, как их себе представляет русский сознание. Тип антироссийский за определению, именно через свое украинство, через максимально резкий и неуступчивый проявление, манифестации своего украинства в формах, что принципиально по своему характеру сопоставимы с формами демонстрации "росийськосты" русским как представителем государственного народа, но такое поведение украинский, что является отражением поведения русского, поляка , немца, венгра как носителей национальной самодостаточности воспринимается русским с его устоявшимися представлениями о "норме" для украинского как вызов и агрессия, по крайней мере как потенциальная угроза. Это в свою очередь, вызывает агрессию со стороны носителя русского сознания, которую он считает спровоцированной. спровоцированной одним только фактом существования такого "аномального" украинского типажа Собственная национальная агрессивность таким образом экстраполируется на другого, что усиливает чувство угрозы и незащищенности. Это очень своеобразная мазохистская агрессивность, когда сам источник агрессии чувствует себя жертвой, нуждающейся в защите и сочувствии, когда в роли "Перпетум мобиле" афесивносты выступают искусственно возбужденный страх и комплекс острой, хотя и не оправданного реальными обстоятельствами, жалости к себе. Яркой иллюстрацией к этому тезису может быть ситуация с "русскоязычными" за пределами Российской Федерации и ее освещение средствами массовой информации этой страны с бесконечными жалобами на "давление" и "преследования". "Бандеровец" воспринимается многими россиянами как метафизическая, почти манихейские угроза со стороны сыновей тьмы. Однако участие реальных бандеровцев в формировании таких представлений была довольно минимальным, остальное сделала сама русский сознание с его специфическими, созданными такой же специфической историей, особенностями. Кое-что об этих особенностях можно иногда прочитать и в российских исследователей: "... на этом камне свободно избранных несвободы и деспотизма строилась будущая Россия. Потом укрепились сельские общины, которые возродили Племенной диктат большинства и презрение к личности, манихейское жестокий разделение мира на "наших" и "ненаших" и соответственно двойную мораль и нормы общежития (для своих и чужих. То есть, по сути, аморализм, ставший постепенно одной из самых удивительных национально-психологических черт, которые уже действительно "аршином общим нє измерить". Сюда же относится нигилистическое отношение к частной собственности, благодаря которому марксизм, который был широко известен в Европе, смог укорениться и вырасти как сучкувате дерево большевизма лишь в России. Именно отсюда, отмечал я в последних работах, из чисто психологической склонности к архаике — т.е. к консервации древних коллективно-подсознательных стереотипов — возникают многочисленные исторические и современные беды русского народа. И еще раз подчеркиваю, происхождение и развитие этих национальных черт объясняются отнюдь не некой расовой передвизначенистю ... они приобретены в результате того самого особого русского пути прогресса, наличие которого, кажется, никто не возражает "3.

Русский сознание легко признает право народов на самоопределение, на антиколониальную войну, когда речь идет о событиях, не касающихся России. Россияне охотно сочувствуют американским неграм, южноафриканским бурями, бенгальцы, потому что это не налагает на них никаких обязательств относительно пересмотра собственной истории, а тем более собственных границ. Именно поэтому им так тяжело признаться самим себе, что "бандеровщина" была самым обычным национально-освободительным движением. Ведь это признание будет требовать и определения места и роли русских в этом процессе. Такое определение может быть только весьма некомплиментарним.

Поскольку бандеровское движение было объективно направлено против России как государства и политического режима, был эффективным, хорошо организованным, последовательным и непримиримым, от которого нельзя было откупиться очередным протекторатом или доминионом, "союзом" или "стратегическим партнерством"-оставался только путь его демонизации, хотя типологически бандеровское движение не отличалось принципиально от антифранцузского движения в Алжире или антианглийського в Ирландии. Интересно, что аналогичные попытки демонизировать национально-освободительное движение наблюдаются в Чечне по такой же схеме (российские чиновники неслучайно заявляют, что на этой территории будут применяться методы, вдо были апробированы в Западной Украине в 40-50-е годы).

Схема действительно повторяет "антибандеривську": обвинения чеченских повстанцев в прислужничестве зарубежным исламским фундаменталистам (ОУН-УПА в прислужничестве немецким оккупантам, позже западному империализму и сотрудничества с бандитско-криминальными элементами: наемниками отовсюду и т. д. Обвиняют Чучню в заговоре против России и агрессии (ОУН-УПА тоже рассматривалась агитпропом как угроза не только части территории, а всему государству. сосредоточивают внимание на неизбежных эксцессах любой вооруженной борьбы, причем только на эксцессах одной стороны, чеченской, считая эксцессы (часто значительно более жестокие и неоправданные ) с российской стороны чем-то приемлемым и почти законным. Именно так в России и поныне рассматривают действия войск НКВД-МГБ в Западной Украине, многочисленные убийства и депортации мирного населения. Более того, эти действия считаются образцом для подражания в нынешней кавказской войне.

Представления широкой российской общественности об эпопее ОУН-УПА сводятся к совокупности мифологем: украинский-немецкие националисты, сотрудничество с гитлеровским режимом, зверства, патологическая русофобия. Элемент невежества, сознательно формировался агитпропом, здесь, безусловно, присутствует. Об этом свидетельствует тот факт, что даже, казалось бы, профессиональные "борцы с бандеровщиной" обычно не могут назвать имена деятелей этого движения, кроме, конечно, самого Степана Бандеры, абсолютно не информированы о конкретных событий, документов и т.д. Это фобия неизвестного, а потому еще более ужасного. Однако значительная часть этого общественности, прежде всего ветераны Красной армии, принципиально и не желают знать факты, ведь эти факты могут разрушить привычный и удобный миф, побуждая к разрыву с любимыми фетишами сознания, лишая духовного комфорта постоянства догм и предрассудок.

Этот более чем сомнительный в своей основе образ "бандеровца", который должен вызывать страх, ненависть и отвращение на уровне физиологических рефлексов, лучше поддается нынешней антиукраинской пропаганды как своего рода "страшилка" для этнических русских в Российской Федерации и Украине и для определенной части украинской Востока и Юга. Это облегчается тем, что в этих регионах толкование истории украинского национально-освободительному движению отдано на откуп левым и пророссийским организациям, для которых это движение — не только сосредоточение всех человеческих пороков, но и явление узко-региональное, западное, галицкое, совершенно чуждо Донбасса, Слобожанщине, Таврии. В их толковании, как и в большинстве российских публикаций (практически во всех), бандеровцы предстают как мастера самых изысканных пыток (хотя на самом деле именно они часто были жертвами таковых), как носители зверских инстинктов, специалисты из всевозможных издевательств со русских, евреев и поляков. Два последних этноса вряд ли вызывают искреннее сочувствие пропагандистов, но обязательно прилагаются для оказания бандеровским "зверствам" большей универсальности. Вместе с тем все жестокости против членов ОУН-УПА и мирного населения последовательно замалчиваются. Потому что их признания тоже будет способствовать разрушению "антибандеривського мифа". Соответствие этого абсолютно негативного образа реальности — вопрос вне обсуждения в российской исторической науке, не говоря уже о публицистике. И это несмотря на то, что сегодня существует возможность доступа ко многим аутентичных источников.

Образ "бандеровца" в русском сознании почти полностью совпадает с образом галичанина, который воспринимается как западный, католический, чужой остальной Украины тип, как искуситель "пророссийского" по определению украинского народа. Галичане абсолютно противоречат всем российским догмам отношении Украины, что вызывает возмущение и враждебность большинства российского общественности. Западные украинского оказались более твердым и непоступливишим человеческим материалом, чем их восточные братья, которым политические условия не давали возможности перейти от стадии этнографической массы в стадию нации. "Западников" очевидно не поддавались русификации (прежде всего ментальной), были видпорни по славянофильской и интернациональной пропаганде, религиозны, умели четко формулировать свои цели и национальные требования. То есть они олицетворяли все те черты, которые русский сознание так не хотела видеть в украинцах. Галичане производили впечатление представителей птвинутои гвпопейськои нации, которой по московским проектам не должно быть в Украине. Уровень их национального самосознания был с точки зрения руководства СССР высоковат. Именно это в советские времена вызывало подозрения и недоверие к выходцев из Западной Украины, даже если это были обычные носители компартийных взглядов. Галичанину было практически невозможно попасть на верхушку партийного олимпа УССР.

Такое отношение русского общественного мнения (как правило, очень негативное) связано, среди прочих причин, также с тем, что русская ментальность (и элементарная, и массовая) воспринимает высокий уровень украинского национального сознания как шовинистическую русофобию, нормой же считает почти полное отсутствие национального самосознания. Русские склонны приписывать "бандеровцам" ту враждебность к себе, которую они сами испытывают к сознательным в национальном смысле украинская, и тогда тезис "мы их ненавидим" меняется на более удобную и психологически выигрышнее — "они нас ненавидят".

Здесь следует обратить внимание на некоторые специфические етнопсихокомплексы россиян. Русская общественность любит обсуждать враждебные чувства других народов относительно русских, но всячески уклоняется от обсуждения и анализа собственной враждебности к другим: евреев, татар, кавказцев, украинский, прибалтов, часто сознательно подменяя серьезный уровень рассмотрения примитивными клоунада с заверениями "простых людей" о свою любовь к соседу-инородца или трогательной историей взаимоотношений отдельного русского и отдельного неросиянина, отнюдь не снимает с повестки дня необходимости глубокого и честного анализа взаимоотношений народов.

Галичане самой своей ментальностью оскорбляли особый колониальный комплекс россиян — жажду любви и вдячносте со стороны покоренных народов. Россиянин на этнических землях "инородцев" не хотел и не мог чувствовать себя тем, кем он и был-колонизатором и ассимиляторами, а предпочитал чувствовать себя носителем прогресса, цивилизации и благодийносте. И если на Востоке, в Азии, в такой установке еще был какой-то минимальный смысл: "Россия действительно играет прогрессивную роль в Востока ... Несмотря на всю подлость и славянский грязь, господство России играет цивилизаторскую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар "4, то в Западной Украине культурный уровень рядового россиянина (прежде бытовой), его воспитанность и поведение отнюдь не могли служить образцом для коренного населения.

Правда, иногда некоторые русские мыслители таки осознавали, что их надежды на благодарность народов, хотелось бы держать под постоянным контролем, совершенно напрасны. И это осознание порождало недобрые чувства к объекту возможной политической "благотворительности", к тем, кто имел дерзость претендовать на собственные интересы и свое особое видение истории. Репрезентативным этот комплекс ображеносты лучших чувств проявился у Ф. М. Достоевского, в политическом аспекте — убежденного великодержавник и панрусиста, который, однако, не чурался и славянофильской риторики: "Не будет в России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, как только Россия их освободит, а Европа согласится признать их освобожденными "5. У писателя речь шла о сербов, болгар, черногорцев, которые действительно были не от того, чтобы воспользоваться российской военной мощью для решения собственных национальных проблем в Османской империи. Но это вовсе не означало, что они хотят стать сателлитами Российской империи. Они предпочли руководствоваться в своей политике собственными вкусами, часто это требовало от южных славян ориетуватися не на Петербург, а на Вену или ерлин, что опять же вызвало обиду и разочарование российской общественности, которая при всей своей романтичности в политическом смысле была чрезвычайно корыстной и за каждый акт "геополитического альтруизма" в виде очередного освобождения "требовала расчета. Совершенно иной была ситуация Западной Украины 40-50-х годов, когда перспектива советского" освобождения "У галичан, которые уже успели ознакомиться с этой системой и этой культурой 1939 года, вызвала ужас и отчаяние.

В отношении русской общественности к украинскому национально-освободительного движения можно отметить определенную культурно-психологическую особенность, которую определил тот же Достоевский, который сказал, что люди всегда ненавидят тех, кому они сделали плохо. Ведь русскому сознанию, над которым тяготеют (вспомним точку зрения В. Возгрина) старинные племенные комплексы деления мира на систему "свой-чужой", а соответственно и морали на мораль для своих и чужих, неимоверно тяжело признать тех, кто был объективно против России, против ее войск и при этом был прав, а действия его были этически справедливы и исторически оправданы. Для русского сознания тот, кто был против "священного государства", как она определена в последнем варианте гимна Российской Федерации, не может быть оправданным, какими бы мотивами он руководствовался, какие бы объективные обстоятельства свидетельствовали в его пользу. Наконец, признать историческую справедливость украинского национально-освободительного движения 40 — 50-х годов на западных землях означает необходимость (логическую и моральную) осудить самих себя.

И тут возникает вопрос о русском вину. Известно, как трудно решала вопрос национальной вины немецкий сознание после Второй мировой войне. Она его развязала, в результате чего немецкая земля больше не является источником агрессии.

В России даже постановка вопроса о русском вину воспринимается как русофобия и национальная измена. В значительной степени ситуация складывалась исторически. Когда после 1917 года, осуждая тюрьму народов, Российскую империю, пришлось сказать о многочисленных преступлениях против них, то оказалось, что русский народ никакого отношения к этим грехов нет — во всем виноват царизм (правда, большевики не додумались сказать, что именно русский народ больше всех пострадал от самодержавия.

* "Манифест демократов-государственников" — попытка отдельных российских политиков и общественных деятелей объединить демократию с русским шовинизмом. — Авт.

Но, скажите ради Бога, разве не должен "государствообразующий народ" хоть как-то отвечать перед самим собой за то государство, которую он "создает"? 6.

В русском сознании существует своеобразный страх перед раскаянием, перед определением своей вине, что вообще-то удивительно для народа, считающего себя • христианским. Зато очень развит рефлекс обвинения других, которые очень редко воспринимаются как равные с россиянами в своих чувствах, переживаниях и страданиях. Больше всего это проявилось в последних выступлениях Александра Солженицына, где глубокое сочувствие и сопереживание с россиянами сочетаются с абсолютно глухой равнодушием к внутреннему духовному миру нерусских, к их боли, что воспринимается писателем как нечто по определению несущественное и не достойно внимания. Идея Ф. М. Достоевского "о всемирную отзывчивость" россиян на этом фоне все больше производит впечатление обычной пропагандистской идеологемы, призванной скрыть принципиальный российский этноцентризм, что и связан с неспособностью к покаянию, особенно перед "чужими".

Нам кажется, что именно это имел в виду российский философ культуры Георгий Федотов: "Почему Россия — христианская Россия забыла о покаянии? Я говорю о покаянии национальное, конечно. Было ли когда-нибудь христианское поколение, христианский народ, который перед лицом исторических катастроф не видел в них карающей руки, не сводил бы счеты с собственной совестью? ... А в православной России не нашлось пророческого обвинительного голоса, который показал бы нашу вину в нашей гибели. Эта нечувствительность национальной совести само по себе является самым сильным симптомом болезни ". И далее: "... То бешенство, и одержимость ярости, что сегодня направлены на построение классового и безбожного интернационализма, завтра будут направлены на создание национальной и православной России ... Какой ужас!" 7.

Эту тему продолжает и наш современник, который отождествляет себя с русской культурой и судьбой: "Неспособность осознать собственное поражение и сделать из него необходимые выводы сказывается в неизжитые завистливые ненависти к соседям, которая если и меняется на то, то разве только на глухое раздражение и ярость к самим себе, но никак не на (естественное, казалось бы, в этой ситуации) чувства национального раскаяния. Складывается впечатление, что, осознав по-настоящему собственную вину, национальную причастность к отвратительных исторических деяний, мы уже обеспокоены больше чем бы своего гипотетического "комплекса вины" избавиться ...

... Не может быть признано терпимым моральное положение страны, соседи которой больше всего обеспокоены тем, как бы оказаться от нее подальше: совершенно очевидно, что дело здесь не в вероломстве соседей, а в чем-то внутреннем, своем "8.

Российский "миф бандеровщины" ничего не рассказывает об этом героическом явление украинской истории, но очень много может рассказать о специфических национальные болезни русского сознания.

'Д. Донцов. "Еще о русском либерализме" / / Украинская жизнь. 1912. № 10. С. 84.

2 См. /. В. Лосев. Галицкий миф в современном российском "Украиноведение" / / Культурологические студии. Сборник научных трудов Университета "Киево-Могилянская академия". Выпуск II. Киев, 1999.

3 Возгрин В. Беру свои слова обратно / / Голос Крьима. № 23. 13 июня 1997. * Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. II изд. Т. 27. С. 241.

5 Достоевский Ф. Одно совсем особое словцо о славянах, которое мне давно хотелось сказать / / ПСС. В ЗО т. Л.: Наука. Л. А. 1984. Т. 26. С. 78.

6 Туманив Б. В мировое сообщество со своим пулеметом / / Новое время. 1997. № 42. С. 11.

7 Федотов Г. О национальном покаянии / / Федотов Г. Судьба и грехи России:

Избранные статьи по философии русской истории и культуры. В 4 т. С-П, 1991. Т. 2. С. 47-48.

8 Малахов В. Идентичность, диалог, ответственность: о философии нашего общения / / Дружба народов. 1998. № 11. С. 162-163.